Каримулла-бабай встречает меня у калитки, тяжело опираясь на палку. В его выцветших глазах застыла вековая усталость, но взгляд устремлён вдаль — туда, где за окном раскинулись поля, которые он пахал всю свою жизнь. Поля, ставшие молчаливыми свидетелями его слёз и надежд.
— Когда война началась, мы в огороде работали, — начинает он свой рассказ, и голос его дрожит, срывается на хриплый шёпот. В этот момент хрупкий мир его семьи рухнул, словно карточный домик.— Папу прямо оттуда и забрали. Мы, трое детей, остались одни.
В сердце мальчика поселилась ледяная пустота. Мать умерла ещё раньше, и дети держались только на отце, на его любви. Казалось, весь мир отвернулся от них. Но судьба послала им ангела-хранителя в лице соседки. Добрая душа не смогла пройти мимо чужой беды.
— Она меня к себе забрала, прижала к груди и сказала: «Будешь моим сыном». Так и выжили. Это были не просто слова — это было спасение.
Коза у них была — худая, но верная. Она кормила детей своим молоком. Хлеб с молоком тогда для них был не просто едой, а настоящим лакомством, символом жизни и чуда.
Отец с войны не вернулся. Письма перестали приходить, и вместе с ними медленно угасала последняя искра надежды. Старший брат, искалеченный войной, добрался до дома через бесконечные госпитали, вернулся без ноги — живое напоминание о цене победы. А для Каримуллы детство закончилось быстро и жестоко.
— Я подростком был, в поле работал. Три класса всего окончил, но знаний у меня было со двора, — улыбается он грустно, и в этой улыбке столько горечи. — Мулла из Казани приезжал, учил нас арабскому алфавиту. Раз в неделю собирались, читали. Потом уже сами друг друга учили. До сих пор могу читать на арабском. Это была моя единственная отдушина.
Голод был постоянным спутником тех лет — злым, неотступным врагом. Ели крапивный суп, горькие салаты из сорняков.
— Очень многие дети от голода умирали, — тихо произносит старик, и по его морщинистой щеке катится скупая слеза.
В 1951 году пришла его очередь служить. Попал в Латвию. Вернулся — и вся жизнь прошла в родном колхозе.— С женой в поле работали... — говорит он, и голос теплеет при упоминании о ней. — Потом я на лошади был, она — телятницей. Трудились с утра до ночи. Мы были счастливы этим трудом.
Сейчас Каримулла-бабай живёт один в гнетущей тишине дома. Жены не стало два года назад.
— Часто смотрю в окно и скучаю. Воспоминания не дают без слёз смотреть, — признаётся он дрогнувшим голосом. Вся жизнь — в труде и памяти. Памятные вещи военных лет он передал в частный музей села как священную реликвию.
—Сейчас жизнь другая, — вздыхает старик с тоской и лёгкой завистью к молодости. — А тогда... тогда мы просто выживали.
И в этих простых словах звучит эхо целого поколения — опалённого войной до самого сердца, но не сломленного ни голодом, ни утратами.
